Томилов А.А. Странные события, случившиеся с одним охотником

Из книги Томилов, А.А. Охота как образ жизни. — Курган: ООО«Эталон», 2017

Серое утро. Серые горы. Серое небо и снег, серый снег… Мрачные, холодные, пустые горы. Угрюмые, враждебные распадки, заколоженные дурным, неряшливым лесом. Едва просветлев от зимнего тягучего рассвета, окрестные стылые деревья и камни услышали утробный, будто подземный, надрывный плач шамана. Приткнувшись к подножью  осыпающейся, но всё ещё скалистой горы и, будто вжимаясь в неё, отстранившись от реки, беспорядочно торчали юрты.

Ещё вчера живые и шумные, звенящие детскими и женскими голосами, сегодня они были неузнаваемо мертвы. Даже дым, поднимавшийся над верхушками жилищ всю ночь, теперь исчез, спрятался, и обитатели этого стойбища, кажется, тоже прятались, кутались в холодные постели, не смея лишний раз пошевелиться, не смея набросить хворостину на остывающие угли. Лёжа с открытыми глазами, затаив дыхание, все слушали плач шамана.

Где-то в стороне часто лопались от мороза деревья. По тайге разлеталось беспорядочное эхо, которое на время заслоняло стенания шамана и люди начинали нервничать, переживать ещё сильнее. А он, глава рода, одетый, как и подобает в таких случаях, начинал медленно и плавно раскачиваться, переплывать вокруг дымного, дурманного костра, разложенного в широкой, духовой юрте, стоящей чуть в стороне и вольготно устроившейся на пологом, но не затопляемом берегу. Дики и надрывны были клокочущие, дрожащие звуки, отделяющиеся от предутренней, промороженной земли.

Шаман плакал над своим сыном. Тот, расправленный, расслабившийся, возлежал у огня и, неестественно гримасничая, уходил в другой мир. Было понятно, что он умирает, не спасти уже ни каким самым диким танцем, самой длинной молитвой, ничем не спасти.

Вчера, поздно вечером, другари-охотники приволокли его в юрту отца, приволокли едва живого, отобрав у разъярившегося медведя. Они вместе охотились, вместе ярили зверя, вынуждая его вздыбиться, открыть себя для верного удара рогатиной. И ловко добились своего, — всплыл зверюга во всю свою страсть. Никто не мог предположить, что такой удачливый и меткий охотник, как Юкко, вдруг оступится и в самый решительный момент лишь чуть ошибётся, не по месту ударит зверя. Тот же был достаточно разгорячён и легко выбил не убойно пришедшее копьё, заломал бесстрашного охотника.

Пока друзья подоспели, пока вспороли взбесившегося зверя, он уже натворил беды. Все поняли, что Юкко больше не будет охотить, да и не только охотить, ничего он больше не будет, его и самого скоро уже не будет. Сообразили парни, что очень торопиться надо, чтобы успеть донести сына к отцу,- не простит шаман, если мёртвого принесут.

Успели другари. Молодой охотник уже не знал окружающих его событий, не ведал суеты творившейся вокруг него, не чувствовал той беды, которая захлестнула всё стойбище. Не мог он видеть , как повалился на земляной пол юрты отец, как он был безутешен. Но охотник ещё дышал, трудно вздымал разодранную грудь, с каждым вздохом выталкивая из себя живительную кровь. Никакие тряпицы и подвязки сыромятными ремнями не помогали, кровь сочилась из всех ран и уже давно пропитала немудрёную одёжу парня.

Шаман, наконец, овладел собой, всех выгнал, лишь чуть поведя рукой, стремительно распластал ножом набухшую, пропитавшуюся одежду. Ладонью провёл по голому телу сына, отжимая сгустки и свежие потёки, вновь повалился, уронил себя рядом. Он всё понял.

Прикрыв вздрагивающее тело мягкой шкурой оленя, шаман медленно оделся, разогрел у подживлённого костра бубен и гортанно заплакал.

Ещё до рассвета, ритмично двигаясь, неистово прыгая и без боли вдалбливая голые пятки в окаменевший пол юрты, задыхаясь в пряном дыму, он сумел вызвать духа, который без жалости сообщил, что душа покинет тело охотника с первым лучом солнца.

Дух ещё что-то говорил, бормотал что-то, но разобрать его предсказания было почти не возможно. Однако шаман понял, что он может, он в силах оставить душу охотника возле себя…

— …но захочешь ли ты этого? Лучше ли будет душе остаться на этой холодной земле? Правильно ли это будет?- решай сам.

Дух ещё какое-то время раскачивался в дыму костра, потом стал распадаться, смешиваться со струями дыма и совсем исчез. Костёр взбунтовался, будто в него кинули пригоршню сухой хвои и взметнувшись к самому верху юрты, вытолкнул на мороз целую охапку искр.

-Как я могу помочь? Что я должен делать?!

Шаман с новой силой стал носиться по юрте, остервенело долбить в бубен. Он бесновался вокруг чадного костра, выбрасывая в стороны голые ноги и запрокидывая коронованную орлиными перьями голову. Его грудь судорожно вздымалась в такт издаваемым гортанным, клекочущим звукам и, казалось, что звуки эти смешиваются с чадом, с дымом и, покидая юрту через верхнее отверстие, приобретают на воле невиданную силу и сотрясают ближние скалы, вгоняют ужас во всех живых тварей, оказавшихся в это время где-то поблизости. А глухие, будто подземные, звуки бубна, лишь довершали эту картину, придавливая, парализуя обитателей стойбища.

Переливчатый, холодный клёкот шамана, переплетённый со звуковым дробным узором, даже саму природу застуживал и заставлял притихнуть утренний ветер, спрятаться в верхушках тёмных елей.

Только один человек был безучастен к этой дикой пляске, к этому беснованию и стонам. Он лежал рядом с костром под оленьей шкурой и уже не вздрагивал, кровь не струилась из страшных ран, а гримаса исчезла с лица,- взошло солнце.

Шаман почувствовал кончину сына. Он оборвал свой пышущий жаром ритм, медленно повалился на колени, выронил глухо брякнувший бубен и заломился лицом к крохотному кусочку продымлённого неба:

-Духи! Не оставляйте нас в этот скорбный день! Освободите от боли душу моего сына…. Освободите….

Он ещё долго что-то бормотал на своём рваном, диком языке, стоя на коленях и упираясь лбом в дымящуюся головню. С оголившейся спины клубами отлетал горячий пар. Юрта наполнилась запахами горелых перьев,- шаманская корона дымилась в угасающем костре.

* * *

Молодой, по-своему красивый ворон, с блестящим, отдающим голубизной, оперением, небрежно присел на оттопыренный сучёк засохшего кедра. Поигрывая мышцами своего сильного, здорового тела, он перетряхнул перья, уложил их порядком, прихорошился. Ворон уже несколько лет прилетал сюда, к стойбищу людей. Иногда ему удавалось кое-чем разжиться. Трудно в холодные зимы с пропитанием, поэтому не приходится гнушаться ни чем, и даже пользоваться отбросами людей. Но зато когда охотники из стойбища  убивали зверя, первым об этой удаче узнавал он. Это был праздник. На остатках удачной охоты можно было пировать несколько дней. Если бы ворон был один, ему бы вообще надолго хватало смёрзшихся кишок и пропитавшегося кровью сладкого снега. Ах, как кружилась голова после таких богатых пиршеств.

Но налетала целая куча дармоедов: сойки, кедровки, синицы, такие же самые вороны и ближайшие родственники вороны, да и зверьё всякое лезло: колонки, соболя, а если подвернётся пара волков,- всё, праздник заканчивался очень быстро.

Ворон поудобнее умостился на сучке, покрутил носатой головой в разные стороны, и, убедившись, что опасности ни с какой стороны не грозит, нахохлился, втянул шею поглубже в перья и замер. Приготовился ждать пробуждения стойбища и развития каких-нибудь событий, которые, возможно, принесут пользу, а вернее сказать, надеялся хоть что-то положить в этот огромный, чёрный клюв.

…Душа погибшего охотника вылетела в дымовое отверстие юрты,зависла на месте, как бы оценивая новую ситуацию, знакомясь со всем знакомым, но ещё невиданным с такой высоты, с такого положения. И, вдруг, подталкиваемая решением высших сил, пулей влетела в тело нахохлившейся на сучке птицы. Удар был столь неожиданным и таким мощным, что ворон слетел с дерева, как будто получил полновесную стрелу, выпущенную умелой рукой настоящего охотника.

Он даже не расправил крылья. Блеснув в первых лучах солнца отливающими серебром перьями, комком ухнул в сугроб снега, только хвост остался снаружи.

Мгновение спустя он понял, что не умер, не убит чем-то неведомым, а просто свален силой какой-то, ворон испуганно заворочался, задёргал смятыми крыльями и шумно выпорхнул из сугроба, свечёй устремился ввысь, увлекая за собой струи перемороженного снега. Глаза выпучил от чувства непонятного, и клюв раззявил, будто уже нажрался вкуснятины какой-то, до самой отрыжки.

И тут из нутра, из утробины самой, в башку ворону явная чушь, но удивительно явственная зазвучала:

-Ты, птичка, теперь не торопись, не дёргайся…

Ворон так замолотил крыльями, что чуть сам не выскочил из своих же перьев.

-Ну, вообще-то можно и покататься, не бывал я ещё так высоко, не видывал урочищ своих из под крыла.

Вконец одуревшая птица в изнеможении молотила крыльями, то, взмывая ввысь, то камнем падая к заснеженным сопкам.

-Душа замирает, слышишь, птичка?

И ворон снова кидался из стороны в сторону, пытаясь вытряхнуть из себя того, кто уже полностью завладевал телом, и даже когда молчал, воля его была слышна, она уже управляла крыльями, управляла глазами, всем телом. Наконец птица сдалась, устало плюхнулась на край отвесной скалы и полностью повиновалась вселившейся в неё душе человека.

-Ну вот, так-то лучше будет. Ни к чему нам скандалить, нам ведь теперь долгие годы и годы вместе жить, одними пёрышками укрываться от мороза окаянного.

Ворон передёрнул перьями, уложил их поаккуратнее, втянул шею в заострившиеся плечи и прикрыл глаза.

* * *

Прошло много лет…

* * *

Дрёмыч охотился по старинке, не торопко, ни шатко, ни валко. Забыл когда бегал бегом, забыл, когда радовался удаче, да и вкус настоящей удачи уже забыл. Даже забыл, когда бабе своей радовался после охоты, а ведь было такое время, — еттимкино горе,- было.

Вообще многое позабылось в этой жизни, многое,- старым стал. И удивляться чему-то тоже давно перестал,- всё знал, всё предвидел наперёд. Даже не интересно.

Выросший и воспитанный в эвенкийском стойбище, он никогда не замечал время, не следил за временем года, не считал своих лет. Жил, как неотъемлемая часть природы, как сама природа. Ни когда и ни куда не спешил, мог в любое время и в любом месте присесть и задремать, да и любил это, отсюда и кличка прилипла: Дрёмыч. Даже бабка окликала его не иначе как « эй, дрём», а настоящее имя все забыли начисто.

Участок свой охотничий Дрёмыч знал как «Отче наш»,- столько лет топтал. Если бы босиком ходил, ноги бы стёр по самый подбородок. В последние годы начальство наседает,- хотят дать молодого напарника,- увеличивать надо продуктивность.

— Как её увеличивать? Если молодого напарника дадут, что, белка больше рожать будет? Или соболя начнут два раза в год котиться?

Однако мысли грешные закрадывались в голову:- может и правда молодого надо. Вон, в дальний распадок, уже сколько лет не ходил, всё отговорки для себя придумывал, да и за речку уже вторую зиму не выбираюсь. Силы не хватает…

Старинное, покосившееся до неприличия зимовьё, стояло на берегу тихой, болотной речушки, которая замерзала с первыми осенними заморозками и преградой охотнику не служила. Речушка была рыбная и, если охотник успевал по осени сгоношить чутошный береговой заездок, то был всю зиму с рыбой. И себе хватало и собакам, да и на приваду добывал.

— Опять же вот, уже два года не горожу береговик, делаю вид, что запоздал, а самому просто возиться не хочется. Да и собак-то уже не три, и даже не две, как в прошедшем сезоне, а одна осталась,- такая же старая и вредная, как я сам.

Лабаз, высоко красовавшийся у зимовья на толстенной, опиленной сосне, давно сгнил и свалился с верхотуры. Дрёмыч, порывался было построить новый, пусть не такой высокий и красивый, но чтоб хоть основные продукты входили. Так и не собрался.

Ещё по теплу, как только завозился на охоту, распихивал харчи под крышу зимовья, да на полки, мало- мало пристроенные у входа. Матерился потом, обнаруживая мышеедины, но лабаз так и не построил.

-Хрен с ними, пускай дают молодого, посмотрим, как он топором машет.

В стороне, чуть ближе к берегу, обозначенный полусгнившими жердями, располагался туалет. Конечно, это название слишком преувеличивало суть огороженного. Сравнение подобрать трудно, но раньше это действительно был лесной туалет. Жёрдочки были обиты еловыми лапами, и крыша была, из той же еловой коры сделана.

Теперь же всё сгнило, давно уже. Ветки еловые сначала осыпались, оголились, а потом и вообще отмозолились пронизывающими зимними ветрами, разлетелись по сторонам. Крыша провалилась, притопталась, пригадилась.

Дрёмыч по привычке ходил с нуждой туда же, в старый туалет, хотя испытывал там жуткие неудобства: вместо углубления там уже наросла приличная горка, и посетитель с каждым разом всё дальше отступал вперёд, а тут уже поперечная жердь мешает. Когда охотник справлялся со своей нуждой и вставал, каждый раз стукался головой об эту перекладину.

-Чёрт! Последние мозги тут вытряхнешь. Надо всё-таки взять топор и отколотить эту долбаную жердь.

Но когда в очередной раз поджимала нужда, о топоре снова забывал…

Эсмеральда увлечённо грызла мёрзлое дерьмо,- не слышала, как хозяин торопливо притрусил для очередной погадки, за что получила полновесный пинок под зад. Викнув, она торопливо отскочила в сторону и, смачно облизываясь, подобострастно ловила взгляд хозяина. Внуки, шутки ради, дали ей кличку Эсмеральда, а она приклеилась и вот уже второй десяток лет Дрёмыч в сердцах сплёвывает, когда нужно покликать собаку. Да он и не выговаривал никогда полного имени этой неприхотливой, вечно ужимающейся твари, звал её просто Альдой. А она охотно откликалась на этот обрывок своего законного имени и никогда не выражала по этому поводу недовольства.

-Хоть ты её кашей с маслом корми, всё одно полным ротом дерьмо молотит, тьфу ты…

Но глубоко в душе Дрёмыч всё же винил себя за это. Когда в силе был, добывал рыбы вдоволь, да и мясо не выводилось весь сезон,- справная тогда была сучка, в сторону гадюшника и не глядела. А теперь, как с охоты возвращаются, чашкой своей, вылизанной до блеска, шабаркнет разок, и бегом туда…

-Как зубы не поломает, тварь.

Хозяин торопливо умостился под злополучной жердью и поднатужился.

Вдруг в глазах на мгновение потемнело. Охотник машинально вскинул лицо к небу, и в этот момент на жердь, прямо перед ним, со всего маха плюхнулся огромный, иссиня чёрный, горбоносый ворон.

Ситуация была столь необычна и неожиданна, что Дрёмыч легко сковырнулся и плюхнулся голым задом в своё же, ещё тёплое.

Ворон сложил крылья, передёрнул перьями, укладывая их поудобнее, перевалился с ноги на ногу, усаживаясь. Однако перья всё равно торчали кое-где, а глаза не были прозрачными, они будто поблёкли. Всё это говорило о возрасте ворона, о его серьёзном возрасте.

-Ну, что уставился?- Скрипучим голосом прошамкал ворон.

-Давай знакомиться будем, я,- твой новый хозяин.

В соседние кусты потихоньку вжалась, а скорее проникла сквозь них, растворилась Эсмеральда. Дрёмыч до предела выпучил глаза, крутанул башкой по сторонам, снова уставился на птицу. Отвисшая челюсть не слушалась и мешала. Он упёрся руками в старые, мёрзлые глызяки и пытался отъехать, отодвинуться от дурного видения, нолишь сильнее вжимался задницей в уже остывшее.

Под разлапистой елью тенью прошла Альда, спряталась за толстенным стволом и лишь одним глазом наблюдала за происходящим, чуть ворчала.

-Звать меня станешь Юкко. Да и не надо тебе меня звать, сам явлюсь, когда потребуешься.

Старик всё ещё сидел в дерьме, но уже первый испуг прошёл, и он ощутил лёгкий дискомфорт. Челюсть будто бы стала слушаться, хоть и не полностью закрывала рот, губы что-то шамкали, но глаза, каждый по хорошему пятаку, неотрывно следили за птицей.

-Давай вылезай, обмойся малость, и собирайся за сохаткой,- давненько я не клевал парного мяса, соскучился.

Охотник, наконец, оторвался от гипнотических глаз ворона, снова повертел головой по сторонам, будто искал свидетеля происходящего, или хотел увидеть товарища, который руку подаст, встать поможет, но ни того, ни другого не нашёл. Он опять пошамкал губами и, как бы встрепенувшись, вдруг выдавил из себя:

-Кыш-ш!

И даже рукой взмахнул, будто. Правда тут же съёжился и загородился от нового хозяина той же рукой, которой намахивался мгновение назад.

-Чего-о-о! Трескуче и гораздо громче проскрипел ворон.

-Да я тебя самого склевать могу!.. Да я тебя в белку облезлую превращу!.. Нет, я тебя приморожу здесь, к тому, на чём сидишь. Ты что, не понял, кто перед тобой?

-Прости.., пожалуйста, прости, вырвалось, как-то само, думал приблазнилось малость. Вроде как ворона, а человечьим языком…

— Не ворона, тупица, а ворон!

-Да, да, конечно, как скажешь.

-Собирайся побыстрее, я тебя вон на той сушине подожду.

Ворон тяжеловато взмахнул крыльями и заскользил с посвистом к вершине огромного мёртвого кедра.

* * *

Наскоро собравшись, закинув на плечо карабин, Дрёмыч вымахнул из зимовья и запнулся о жавшуюся к порогу Эсмеральду.

Она вся тряслась и неестественно скалилась, будто улыбалась нервно.

-Схов